Неточные совпадения
Ольга шла тихо и
утирала платком
слезы; но едва оботрет, являются новые. Она стыдится, глотает их, хочет скрыть даже от деревьев и
не может. Обломов
не видал никогда
слез Ольги; он
не ожидал их, и они будто обожгли его, но так, что ему от того было
не горячо, а тепло.
— Да, Петр Александрыч, — сказал он сквозь
слезы (этого места совсем
не было в приготовленной речи), — я так привык к детям, что
не знаю, что буду делать без них. Лучше я без жалованья буду служить вам, — прибавил он, одной рукой
утирая слезы, а другой подавая счет.
Однако несчастия никакого
не случилось; через час времени меня разбудил тот же скрип сапогов. Карл Иваныч,
утирая платком
слезы, которые я заметил на его щеках, вышел из двери и, бормоча что-то себе под нос, пошел на верх. Вслед за ним вышел папа и вошел в гостиную.
— Да, мой друг, — продолжала бабушка после минутного молчания, взяв в руки один из двух платков, чтобы
утереть показавшуюся
слезу, — я часто думаю, что он
не может ни ценить, ни понимать ее и что, несмотря на всю ее доброту, любовь к нему и старание скрыть свое горе — я очень хорошо знаю это, — она
не может быть с ним счастлива; и помяните мое слово, если он
не…
Она услыхала порывистый звонок Вронского и поспешно
утерла эти
слезы, и
не только
утерла слезы, но села к лампе и развернула книгу, притворившись спокойною. Надо было показать ему, что она недовольна тем, что он
не вернулся, как обещал, только недовольна, но никак
не показывать ему своего горя и, главное, жалости о себе. Ей можно было жалеть о себе, но
не ему о ней. Она
не хотела борьбы, упрекала его за то, что он хотел бороться, но невольно сама становилась в положение борьбы.
Она опять всплакнула, как только увидела своего Енюшу, но мужу
не пришлось ее усовещивать: она сама поскорей
утерла свои
слезы, чтобы
не закапать шаль.
— Экая я! — проговорила вдруг Лукерья с неожиданной силой и, раскрыв широко глаза, постаралась смигнуть с них
слезу. —
Не стыдно ли? Чего я? Давно этого со мной
не случалось… с самого того дня, как Поляков Вася у меня был прошлой весной. Пока он со мной сидел да разговаривал — ну, ничего; а как ушел он — поплакала я таки в одиночку! Откуда бралось!.. Да ведь у нашей сестры
слезы некупленные. Барин, — прибавила Лукерья, — чай, у вас платочек есть…
Не побрезгуйте,
утрите мне глаза.
Радилов замолчал. Я посмотрел на него, потом на Ольгу… Ввек мне
не забыть выражения ее лица. Старушка положила чулок на колени, достала из ридикюля платок и украдкой
утерла слезу. Федор Михеич вдруг поднялся, схватил свою скрипку и хриплым и диким голосом затянул песенку. Он желал, вероятно, развеселить нас, но мы все вздрогнули от его первого звука, и Радилов попросил его успокоиться.
Борис. Тетка каждое
утро всех со
слезами умоляет: «Батюшки,
не рассердите! голубчики,
не рассердите!»
— Я верю вашей дружбе, Иван Иванович. Благодарю вас, — говорила она,
утирая слезы. — Мне немного легче… и было бы еще легче, если б…
не бабушка.
Я (тогда марксист!) невольно называл это созерцание молитвой и всякое
утро, стремясь попасть в Zwinger, пока никого еще там
не было, бежал туда, пред лицо Мадонны, «молиться» и плакать, и немного найдется в жизни мгновений, которые были бы блаженнее этих
слез…
—
Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей дорогой, для вас нет другой, а если б была, вы все были бы
не те. Я знаю это, но
не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на новые недостает сил. Смотрите, вы ни слова
не говорите Ваде об этом, он огорчится, будет меня уговаривать… вот он, — прибавила старушка, поспешно
утирая слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.
Одним
утром является ко мне дьячок, молодой долговязый малый, по-женски зачесанный, с своей молодой женой, покрытой веснушками; оба они были в сильном волнении, оба говорили вместе, оба прослезились и отерли
слезы в одно время. Дьячок каким-то сплюснутым дискантом, супруга его, страшно картавя, рассказывали в обгонки, что на днях у них украли часы и шкатулку, в которой было рублей пятьдесят денег, что жена дьячка нашла «воя» и что этот «вой»
не кто иной, как честнейший богомолец наш и во Христе отец Иоанн.
Сколько
слез утерла она, сколько внесла утешений
не в одну разбитую душу, сколько юных существований поддержала она и сколько сама страдала.
Долго я смотрел на Машу, которая, лежа на сундуке,
утирала слезы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья, я хотел найти ту точку зрения, с которой он мог казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что я искренно сочувствовал ее печали, я никак
не мог постигнуть, каким образом такое очаровательное создание, каким казалась Маша в моих глазах, могло любить Василья.
Возвращаться назад,
не доведя дело до конца, было до
слез обидно. С другой стороны, идти в зимний поход,
не снарядившись как следует, — безрассудно. Будь я один с Дерсу, я
не задумался бы и пошел вперед, но со мной были люди, моральная ответственность за которых лежала на мне. Под
утро я немного уснул.
Нина Александровна, видя искренние
слезы его, проговорила ему наконец безо всякого упрека и чуть ли даже
не с лаской: «Ну, бог с вами, ну,
не плачьте, ну, бог вас простит!» Лебедев был до того поражен этими словами и тоном их, что во весь этот вечер
не хотел уже и отходить от Нины Александровны (и во все следующие дни, до самой смерти генерала, он почти с
утра до ночи проводил время в их доме).
— И хорошее дело, невестушка. За это Господь тебя
не покинет, воззрит на печаль твою. Надейся, Пелагеюшка, надейся… На Бога положишься,
не обложишься. Утри-ка слезы-то да покажь мне деток-то. Я ведь хорошенько-то еще и
не знаю своих племянников. Показывай, невестушка, начинай со старшенького.
— Кто ж у нас и прибежище, как
не Господь Царь Небесный? —
утирая слезы, сказала Таифа. — На него да на Заступницу нашу, Пресвятую Богородицу, все упование возлагаем.
— Тяжела служба-то ваша солдатская? —
утирая рукавом
слезы, умильно промолвила старостиха. У нее старший сын пять годов, как в солдаты пошел, и два года
не было о нем ни слуху ни духу.
— Скажет — за хлеб за соль
не заработала… — молвила Лукерьюшка,
утирая рукавом
слезы.
— Ах ты, матушка, чтой-то ты вздумала? —
утирая выступившие
слезы, заговорила добрая Виринея. — Да мы за тобой, как за каменной стеной — была бы только ты здорова, нужды
не примем…
— Что ж, Михайлыч? Заем дело вольное, любовное: бесчестья тут никакого нет, а нам, сам ты знаешь, без токарни да без лошадок
не прожить. Подь покланяйся писарю, — говорила Фекла мужу,
утирая рукавом
слезы.
— Загубил он мою молодость!.. —
утирая рукавом
слезы, зарыдала Паранька. —
Не дает воли сердечушку,
не велит любиться с желанным моим!..
Настя тяжело дышала, но крепилась, молчала.
Не могла, однако,
слез сдержать, — так и полились они по щекам ее.
Утерла глаза Настя передником и прижалась к плечу Фленушки.
— Вчера
утром. Мне к вечеру же дали знать: прискакал парнишко; я и отправился, да всю ночь
не спал. Все в
слезах: и утешать-то надо, и распорядиться: там у всех руки опустились:
слезы да
слезы, — я один.
Прежде всего отслужили молебен, причем Антон Иваныч созвал дворню, зажег свечу и принял от священника книгу, когда тот перестал читать, и передал ее дьячку, а потом отлил в скляночку святой воды, спрятал в карман и сказал: «Это Агафье Никитишне». Сели за стол. Кроме Антона Иваныча и священника, никто по обыкновению
не дотронулся ни до чего, но зато Антон Иваныч сделал полную честь этому гомерическому завтраку. Анна Павловна все плакала и украдкой
утирала слезы.
Гиршфельд закрыл лицо руками и горько заплакал, заплакал чуть ли
не в первый раз в жизни.
Слезы облегчили его. Он тряхнул головой, успокоился и, казалось, примирился с совершившимся фактом. Спрятав письмо и заметку в бумажник, он почти спокойно принялся за чтение остальной корреспонденции. Окончив это занятие, он позвонил и приказал лакею приготовить чемодан к курьерскому поезду Николаевской железной дороги, отвезти его на вокзал и купить билет. На другой день
утром он уже был в Москве.
А Туркины? Иван Петрович
не постарел, нисколько
не изменился и по-прежнему все острит и рассказывает анекдоты; Вера Иосифовна читает гостям свои романы по-прежнему охотно, с сердечной простотой. А Котик играет на рояле каждый день, часа по четыре. Она заметно постарела, похварывает и каждую осень уезжает с матерью в Крым. Провожая их на вокзале, Иван Петрович, когда трогается поезд,
утирает слезы и кричит...
На эту тему с бесчисленными вариациями сводились все мечты, все помыслы ее, все сновидения, и бедная с ужасом просыпалась каждое
утро, видя, что никто ее
не увозит, никто
не говорит: «ты моя навеки», — и тяжело подымалась ее грудь, и
слезы лились на ее подушки, и она с каким-то отчаянием пила, по приказу тетки, сыворотку, и еще с большим — шнуровалась потом, зная, что некому любоваться на ее стан.
Вслед за таким величием Тулузовых вдруг в одно
утро часов в одиннадцать к Марфиным приехала Екатерина Петровна и умоляла через лакея Сусанну Николаевну, чтобы та непременно ее приняла, хотя бы даже была
не одета. Та, конечно, по доброте своей,
не отказала ей в этой просьбе, и когда увидела Екатерину Петровну, то была несказанно поражена: визитное платье на m-me Тулузовой было надето кое-как; она, кажется,
не причесалась нисколько; на подрумяненных щеках ее были заметны следы недавних
слез.
Мари поняла наконец, что слишком далеко зашла, отняла руку,
утерла слезы, и старалась принять более спокойный вид, и взяла только с Вихрова слово, чтоб он обедал у них и провел с нею весь день. Павел согласился. Когда самому Эйсмонду за обедом сказали, какой проступок учинил Вихров и какое ему последовало за это наказание, он пожал плечами, сделал двусмысленную мину и только, кажется, из боязни жены
не заметил, что так и следовало.
Он, слепой, будет собирать сотни разряженных франтов и барынь, будет им разыгрывать разные там… вальсы и ноктюрны (правду сказать, дальше этих „вальсов“ и „ноктюрнов“
не шли музыкальные познания Максима), а они будут
утирать слезы платочками.
Публичные же
слезы сего
утра, несмотря на некоторого рода победу, ставили его, он знал это, в несколько комическое положение, а
не было человека, столь заботящегося о красоте и о строгости форм в сношениях с друзьями, как Степан Трофимович.
Лиза подалась вперед, покраснела — и заплакала, но
не подняла Марфы Тимофеевны,
не отняла своих рук: она чувствовала, что
не имела права отнять их,
не имела права помешать старушке выразить свое раскаяние, участие, испросить у ней прощение за вчерашнее; и Марфа Тимофеевна
не могла нацеловаться этих бедных, бледных, бессильных рук — и безмолвные
слезы лились из ее глаз и глаз Лизы; а кот Матрос мурлыкал в широких креслах возле клубка с чулком, продолговатое пламя лампадки чуть-чуть трогалось и шевелилось перед иконой, в соседней комнатке за дверью стояла Настасья Карповна и тоже украдкой
утирала себе глаза свернутым в клубочек клетчатым носовым платком.
Слезы закапали по щекам Марьи Дмитриевны; она
не утирала их: она любила плакать. Лаврецкий сидел как на угольях. «Боже мой, — думал он, — что же это за пытка, что за день мне выдался сегодня!»
Однажды сидит
утром исправник дома, чай пьет; по правую руку у него жена, на полу детки валяются; сидит исправник и блаженствует. Помышляет он о чине асессорском, ловит мысленно таких воров и мошенников, которых пять предместников его да и сам он поймать
не могли. Жмет ему губернатор руку со
слезами на глазах за спасение губернии от такой заразы… А у разбойников рожи-то, рожи!..
—
Не плачьте же, я
не хочу, чтоб вы плакали, — сказала Настенька, быстро вставая со скамейки, — пойдемте, встаньте, пойдемте со мной,
не плачьте же,
не плачьте, — говорила она,
утирая мои
слезы своим платком, — ну, пойдемте теперь; я вам, может быть, скажу что-нибудь…
Каждые два года приезжал к набору флигель-адъютант, и тоже
утирал слезы и подавал отчет. И отчеты
не об одном наборе, но и обо всем виденном и слышанном, об управлении вообще. Существует ли в губернии правда или нет ее, и что нужно сделать, чтоб она существовала
не на бумаге только, но и на деле. И опять запросы, опять отписки…
«Со вчерашнего дня я совсем другой человек, — думал граф Петр Васильевич, проснувшись
утром, — Да, эти чистые
слезы, эти светлые радости
не сравнятся ни с какими другими наслаждениями! И зачем только понадобилось Корнилию Потаповичу именно в эти дни сводить со мною счеты», — продолжал он, схватывая со стола лист, испещренный цифрами.
Не знала я, что впереди меня ждет!
Я
утром в Нерчинск прискакала,
Не верю глазам, — Трубецкая идет!
«Догнала тебя я, догнала!»
— «Они в Благодатске!» — Я бросилась к ней,
Счастливые
слезы роняя…
В двенадцати только верстах мой Сергей,
И Катя со мной Трубецкая!
Ах, судари, как это все с детства памятное житье пойдет вспоминаться, и понапрет на душу, и станет вдруг нагнетать на печенях, что где ты пропадаешь, ото всего этого счастия отлучен и столько лет на духу
не был, и живешь невенчаный и умрешь неотпетый, и охватит тебя тоска, и… дождешься ночи, выползешь потихоньку за ставку, чтобы ни жены, ни дети, и никто бы тебя из поганых
не видал, и начнешь молиться… и молишься…. так молишься, что даже снег инда под коленами протает и где
слезы падали —
утром травку увидишь.
На другой же день
утром Полояров открыто и совершенно неожиданно для Лубянской заявил членам коммуны о том, что состоит с нею в натуральном браке; но такая откровенность, к удивлению девушки, никому
не показалась ни странною, ни зазорною, ни неуместною; напротив, все приняли известие это как самую простую, достодолжную и обыденную вещь, и только одна Лубянская сама же покраснела до ушей и, со
слезами досады на глазах,
не знала куда деваться от устремившихся на нее равнодушных и каких-то словно бы оценочных взглядов.
А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, плачут; каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их,
утирают им
слезы своими ручками и упрашивают их
не плакать, потому что им здесь так хорошо…
—
Утри по крайней мере свои
слезы, — крикнул ему Берсенев и
не мог удержаться от смеха. Но когда он вернулся домой, на лице его
не было веселого выражения; он
не смеялся более. Он ни на одно мгновение
не поверил тому, что сказал ему Шубин, но слово, им произнесенное, запало глубоко ему в душу. «Павел меня дурачил, — думал он, — но она когда-нибудь полюбит… Кого полюбит она?»
— У меня?
Слезы? — Она
утерла глаза платком. — О глупый! Он еще
не знает, что и от счастья плачут. Так я хотела сказать: когда я увидала тебя в первый раз, я в тебе ничего особенного
не нашла, право. Я помню, сначала Шубин мне гораздо более понравился, хотя я никогда его
не любила, а что касается до Андрея Петровича, — о! тут была минута, когда я подумала: уж
не он ли? А ты — ничего; зато… потом… Потом… так ты у меня сердце обеими руками и взял!
— Ни за что ни про что, — заговорила Оля,
утирая слезы. — Вынимаю я из кармана носовой платок, а из кармана и выпало то письмо, что вы мне вчера прислали… Он подскочил, прочел и… стал бить… Схватил меня за руку, сдавил — посмотрите, до сих пор на руке красные пятна, — и потребовал объяснений… Я, вместо того чтоб объяснять, прибежала сюда… Хоть вы заступитесь! Он
не имеет права обращаться так грубо с женой! Я
не кухарка! Я дворянка!
Пока граф изливал свой гнев, а Ольга
утирала слезы, человек подал жареных куропаток. Граф положил гостье полкуропатки… Она отрицательно покачала головой, потом же как бы машинально взяла вилку и нож и начала есть. За куропаткой следовала большая рюмка вина, и скоро от
слез не осталось никакого следа, кроме розовых пятен около глаз да редких глубоких вздохов.
— О, я очень благоразумна! — Джемма значительно покачала головою. Она начала связывать небольшие пучки вишен, держа их высоко перед краснеющим лицом.
Слез своих она
не утирала: они высохли сами.
Елизавета Петровна была очень тронута этими словами.
Слезы навернулись у ней на глазах, и, чтобы другие
не заметили, как она расстроена, она отпустила великого князя и великую княгиню, говоря, что уж очень поздно. Было, действительно, около трех часов
утра.